ustym_ladenko (ustym_ladenko) wrote in fofudja,
ustym_ladenko
ustym_ladenko
fofudja

Сыновья приехали

(отрывок из неизвестного романа Ивана Деникина "Большак Картошкин")

Обернись-ка, сынка! Экой ты чудной какой, мля! Что это на вас за драные рубища? Всю срамоту через дыры видать. И эдак все в городе ходют? - Такими словами встретил большак Картошкин двух сыновей своих, учившихся в отдаленном райцентре в ПТУ номер 8 и приехавших домой к отцу в деревенскую глухомань.
Сыновья его только что повылезали с чемоданами из зашарпаного автобуса. Это были два коротко стриженых амбала, смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные зэки. Крепкие, здоровые тела их были покрыты синевой татуировок, просвечивающихся сквозь тонкие футболки. Они были смущены таким приёмом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

- Стойте, стойте! Дайте-ка мне разглядеть вас хорошенько, - продолжал он, поворачивая их, - что это за рвань на вас! Экое отребье! Такого рванья я и на цыганах не видывал, что на ярмарках с медведем вытанцовывают. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, как он на землю чебурыхнется, запутавшися в косматых штанинах. Дедова фофудья-то мышами поеденая и то красивше будет.

- Не смейся, тятя! - сказал наконец старший из них, - это же джинсы, в городе все так ходют… В фофудьях-то по городу не в кайф расхаживать.

- Ходют-фодют, - задразнил его большак, - Хипарь ты, малец, однако! А отчего ж бы не смеяться-то?

- Да так, хоть ты мне и отец родный и в округе большак авторитетный, а будешь наезжать, то, как президент Путин говаривал, замочу в сортире!

- Ах ты, щучий сын! Как, большака-то замочишь?.. - сказал Картошкин, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

- Дык хоть и большак. За обиду по кумполу накостыляю и не уважу никого.

- Как же хочешь меня мочить? На кулаки или на ножички?

- Да уж мне фиолетово на чём.

- Ну, давай на кулаки! - говорил большак, засучив рукава, - посмотрю я, что ты внатуре за боец!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали дубасить друг друга и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

- Смотрите, люди добрые: одурел старый! совсем крыша двинулась! - говорила бледная, худощавая и добрая большуха Февронья, стоявшая у порога и не успевшая ещё обнять ненаглядных детушек. - Дети домой приехали, больше году их не видали, а он задумал на кулаки махаться!

- Да он нехило бьется, малец-то! - говорил большак, остановившись. - Ей-богу, хорошо! - продолжал он, немного оправляясь, - так, хоть бы даже и не пробовать. Ядреный будет мужик! Ну, здорово, сынка! Поцелуемся по-брежневски! - И отец с сыном стали обниматься и целоваться по-брежневски. - Хорош, сынка! Вот так колоти всякого нацмена, как меня долбошил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство-то: что это за побрякушка соплей висит? А ты, балбес, что стоишь и руки в брюки? - говорил он, обращаясь к младшему, - что ж ты, щучий сын, меня не колотишь?

- Вот еще что выдумал! - говорила мать, обнимавшая между тем младшего. - И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нить, а он на него колдобится!

- Э, да ты деловой, однако! - говорил Картошкин. - Не слушай, сынка, матери: врет баба. Какой вам еще кайф нужон? Ваш кайф стерня да трактор: вот ваш кайф! А видите вот эту оглоблю? вот ваша матерь! Это всё дрянь, чем набивают головы американские стервятники и масоны; все их брошурки, сатанинские проповеди, рокенролы всякие - вся это труха, туды ее в качель! - Здесь Картошкин загнул такое словцо, что две вороны с березы замертво свалились. – Фофудьи на лохмотья заморские менять не мудрено, а с душой-то русской как быть? Как бы душу, имя русское не сгубить во времячко оное… А вот, лучше, я вас отправлю на Тузлу дамбу строить. Вот где наука-то! Там вам школа жизни; там только наберетесь разуму, короеды!

- Как – на Тузлу? - говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая большуха. - И погулять им, бедным, не удастся; и дому-то родного узнать, и мне на них наглядеться!..

- Полно выть, старуха! Мужик он не на то, чтобы с бабами якшаться. Ты бы спрятала их обоих себе под фофудью, да и сидела бы на них, как петух на яйцах. Ступай в закрома, да ставь нам скорее на стол всё чем богаты. Не нужно этих всяких заморских кренделей, фирлюлю и прочих пудинков; тащи нам бочку кислой капусты, кваску давай, кулебяки да расстегаи выкладывай! Да первачка побольше, не с выкрутасами наливки, типа с изюмом и всякими выпендрёжами, а доброго первача и водочки, чтоб вся утроба горела синим пламенем.

Большак Картошкин повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две мохнатые собаченки породы пекинес, Белка и Стрелка, названные в честь известных космических путешественниц. Их когда-то приобрела на собачьем рынке в Усть-Упырьевске большуха Февронья. Собачки совершенно не годились к деревенской службе, ибо были созданы для бездельничания в городских квартирах. Старый Картошкин давно хотел порешить их, да рука не подымалась на божью тварь. Суки пекинески, как видно, испугались приезда сыновей, любивших привязывать им к хвостам и лапам пустые жестянки, или же просто хотели соблюсти свой собачий инстинкт: ввизгнуть и броситься опрометью, увидевши причинителей их многочисленных страданий. Светлица была убрана во вкусе того времени, когда началась подыматься матушка-Расея, очнувшисьот страшного дерьмократо-либерастическиго сна, вошедшего в новейшую историю под названием «Перекройка». Старанием космополитотических врагов-изуверов, холуев Вашингтона и Тель-Авива, потеряла Расеюшка немало своей исконной землицы, да с приходом нового энергичного Президента из рядов отважных последователей Железного Феликса родилась надежда на возрождение нового Союза, в котором тесными узами будут повязаны инородцы да нацмены и вольготно заживет русский человек.

Все помещение было обклеяно неброскими патриотическими фотообоями с изображением березок. На стенах рядом с иконами висели почетные грамоты и портреты вождей. Окна были полуприкрыты резными деревянными ставнями с изображениями сценок из колхозной жизни. На одном подоконнике выстроились по ранжиру 12 матрёшек с мужескими лицами, изображающие апостолов. На каждой карсовалось имя одного из оных выполненное старорусской вязью. На комоде, подобно матрёшкам, стояли 7 слоников-генсеков в хронологическом порядке их правления. Книжные полки ломились от многочисленных томов церковно-партийной литературы: Новейший завет КПСС-КПРФ, Деяния генсеков земли русской, вереницы сериалов Маркса-Енгельса-Ленина-Сталина, бестселлеры Леонида Ильича Брежнева «Малая земля», «Возрождение» и «Целина», подшивка журналов «Черная сотня» и «Коловратъ», «Книга о вкусной и здоровой истиннорусской пище»... На столе громоздились кипы патриотических газет «Путь путинизма» и «Путинская правда» в перемешку с рядами пустых бутылок из-под водки да первача, на одной из полок блестели резные серебряные кубки полученные за победы в различных спортивных состязаниях в перемешку со всевозможным турецко-китайским ширпотребом, появившимся в светлице Картошкиных всякими путями, порой через третьи и четвёртые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Деревянные табуретки разбросанные по всей комнате; старенький черно-белый телевизор на деревянной тумбочке у стены; небольшой столик в красном уголке с бронзовым бюстиком президента Путина на фоне развернутого трехполосного российского знамени; широкая русская печь, покрытая копотью и изразцами цветов того же знамени, - всё это было до боли знакомо нашим двум юным амбалам, приезжавшим ежегодно домой на каникулы в пригородном автобусе; потому как не было у них еще своих автомобилей, да и не в обычае было на Руси позволять молокососам-пэтэушникам разъезжать в собственных тачках.

Картошкин по случаю приезда сыновей велел созвать всех подчиненных ему мужичков, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и предцедатель колхоза «Путинский мейнстрим» Дмитрий Семенович Долбунов, старый его товарищ и собутыльник, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Дамбу их скоро пошлю, пущай поразомнуться». Гости поздравили и самого Картошкина, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого россиянина, чем Дамбострой.

- Ну, братцы кролики, садись всякий, где кому полагается, за общий стол. Ну, сынки! прежде всего кернем «Столичной»! – also sprache Картошкин. - Будьте здоровы, юниоры: и ты, Осип, и ты, Архип! Не подкачайте, не посрамите моих седин! Чтобы всяких нацменов били, и хохлов били, и чеченов били; а если америкосы аль натовцы начнут что супротив Расеюшки замышлять, то им тоже накостыляйте! Ну, подставляй свой стаканчик; что, хороша водочка-то? А как по-английски водка? То-то, сынка, дурьи башки эти америкосы: они и не догадываются, есть ли на свете первачек. Как, бишь, звали того хрена, что рокенролл на гитаре наяривал? Я то, лапотник, эту заморскую трендибрень не шибко разумею, а потому и не знаю... Элвис Престли, что ли?

«Вишь, каков тятька! - подумал про себя старший сын Осип, - все знает, хрен моржовый, а дураком прикидывается».

- Я думаю, архимандрит вашу мать, не давало вам начальство ваше пэтэушное и понюхать доброго первача, - продолжал большак. - А признайтесь, сынки, крепко дубасили вас берёзовыми поленьями по макушкам да арматурой по спине и по всяким промежностям, что ни есть у мужика? А может, так как вы я вижу не в меру поумнели, так и электрошоком пропесочивали? Чай, не только по субботам, а доставалось и в будний день, ась?

- Нечего, тятя, вспоминать, былое, - отвечал хладнокровно Осип, - что было, то прошло! А чему быть, того не миновать.

- Пусть же теперь попробуют, уроды!- сказал Архип. - Пущай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь нерусская харя, будет знать она, что это за вещь мужицкая боевая лапта да городки!

- ОК, сынка! ей-богу ок! Да раз уж на то пошло, то и я с вами еду! Право слово, еду! Какого лешего мне здесь торчать? Чтоб я тут сидел сиднем, домоустраивался, следил за хозяйством да бабился со старухой женой? Да пропади оно все пропадом: я мужик ядреный дамбостроевский, не хочу заживо себя хоронить! Так что же, что нет мобилизации? Я просто так поеду с вами на Тузлу погулять, внатуре поеду! - И старый Картошкин мало-помалу горячился, ерепенился, колдобился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. - Затра же едем! Зачем откладывать! Какого хрена мы можем здесь высидеть на собственных яйцах? На что нам эта утлая покосившаяся избенка? К чему нам все это? На что эти пустые бутылки, все это барахло? - Сказавши это, он начал колотить и швырять по полу пустые бутылки.

Бедная старушка-большуха, привыкшая уже к таким выпендрежам своего муженька, печально глядела, сидя на табуретке. Она не смела даже пикнуть так была задолбана большаком; но услыша о таком страшном для нее решении, не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей скорая разлука, - и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Содержание романа
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments